Три дня с Сергеем Граховским

 Поэт и художник... Они разговаривали уже больше часа и я "пил вино" их беседы. Оба эти понятия уже не разделялись, так как основные материалы одного и другого — образ, чувство, метафора ... Художник всегда в душе поэт и наоборот. Особенно, если это такой виртуоз слова как Сергей Иванович Граховский и такой мастер кисти как Иван Петрович Булгаков. Именно они в тот теплый солнечный сентябрьский день составили такой неожиданный дуэт.

 Очень большое место в разговоре занимала, если так можно сказать, "гулаговская" тема.

Ведь оба знают о ней не понаслышке, а на себе почувствовали все "прелести" репрессивного режима. Особенно Сергей Иванович, которого "удар чекистского грома" на два десятилетия выбил из литературного процесса и просто лишил нормального человеческого существования. Но манкуртом, по собственному признанию, не стал. Сохранил в себе душу. Даже пропущенная через "мясорубку" лагерей она осталась чистой и светлой. Его "солженицынский" опыт позднее преобразовался в повесть "Зона молчания" — своеобразный репортаж с той стороны колючей проволоки. О судьбе вечных ссыльных и "Синие снега Сибири"... Поэт время от времени менял жанр, чтобы документально, почти репортажно рассказать о пережитом.

 Но хотя говорили с Булгаковым преимущественно об этом, цель визита была иной. Сергей Иванович давно слышал о своем талантливом земляке и наконец захотелось познакомиться поближе. И с ним, и с его работами. О впечатлениях об этой встрече лучше всего говорит результат: в очень скором времени в Глуск специально приехал корреспондент "Народной газеты", который просто не мог не "клюнуть" на такую "приманку". Поэт по приезду в Минск был так убедителен в рассказе о художнике, что вояж столичного журналиста к провинциальному живописцу был уже как бы запрограммирован. Более того, своеобразным гидом вновь стал Сергей Иванович, которого не смутили ни возраст, ни расстояние. Соблазн очередной встречи с творцом, с родными местами оказался сильнее всех иных доводов и соображений.

 В этом весь Сергей Иванович Граховский. Доводилось встречаться с ним и раньше. Но по преимуществу эпизодично. Помнится, шли мы однажды по городскому поселку и вдруг он буквально "взорвался" по поводу строительно-архитектурной серости. Мол, как можно возводить такие невзрачные, без всякого эстетического посыла коробки. Хорошо запомнил его фразу:

— Да, черт возьми, стыдно же перед потомками... Что о наших мозгах скажут?..

 Это какой же обостренной совестью, душевной организацией надо обладать, чтобы уже сегодня заботиться о своем реноме на фоне вечности. Тоже штрих, но какой красноречивый!

А помню еще один эпистолярный "нюансик". Приближалась в районе некая очередная юбилейная дата и газете захотелось по-своему "отметиться". А точнее, организовать ряд выступлений известных земляков. Бодро написал за Сергея Ивановича текст и в ожидании триумфа послал ему на визирование.

 Он в ту пору поправлял здоровье на Рижском взморье и ответ я получил аж из Юрмалы. Так, мол, и так, дорогой товарищ, но до сих пор худо-бедно все писал сам. Посему, дескать, аж покраснел на фоне сдержанных балтийских пейзажей, И от возвышенности тона, который мне совершенно не присущ, и от самой попытки сделать меня интеллектуальным тунеядцем. Такие вот пироги! Урок для самонадеянного газетчика прекрасный получился. До сих пор ему благодарен, хотя вспоминаю со стыдом.

 Словом, достаточно было выходить за рамки "мимолетности", чтобы как-то по-новому открывать для себя как бы заново этого замечательного поэта, писателя, человека...

Во-первых, с ним очень интересно и легко общаться. И залог тому — искренность. Никакой точной выверенной дистанции: дескать, вот здесь я. известный поэт, а здесь собеседник — нечто незначительное и второсортное. Нет. тут совсем иная система координат. А какая доброжелательность по отношению к тем, о ком рассказывает. Будь то далекий друг детства, молодости, коллега по перу... Каждый такой рассказ — своеобразный этюд доброты, новелла человечности! Скажем, после того, что услышал от него на протяжении многих встреч, другими глазами посмотрел на многих мастеров писательского и поэтического цеха.

 Боже мой, думалось всякий раз, какой же он все-таки замечательный рассказчик! Какая удивительная память, не у каждого молодого такую встретишь. Чтобы жить по принципу порядочности и гуманизма, ему не нужно делать над собой никаких усилий, уговаривать себя быть добрым. Как и в том, что он так любит Глуск и глусчину, людей, которые тут жили и живут. Вояж по поселку — это для Сергея Ивановича еще и своеобразное движение времени, в котором, как в купе поезда дальнего следования, расположились те кто были попутчиками на дороге жизни. Фамилии, факты, события вспоминает так легко, будто это было не 60 - 70 лет назад, а только вчера. Столько сочных подробностей, что уже будто ощущаешь запах времени, которое было и временем твоих предков, дедов, родителей...

 Когда видишь такого страстного, увлеченного подробностями жизни даже в свои 84 года красивого человека, то это немножко примиряет с мыслями о старости. Это как красота и благородство поздней осени, пушкинское восхищение ею. Хоть "время гонит лошадей", ямщик уверен в себе и мудро спокоен. Его не выбили из седла ни тюрьма, ни лагеря, ни болезни... Очень трудно отобрать у человека то, что называется внутренней свободой. Она буквально разлита в его творчестве, особенно поэтическом.

 Да, согласен, в моем восприятии Сергея Ивановича Граховского много от эмоций, безотчетности чувства... Но вместе с тем это не тот случай, когда они влияют на объективность оценок. Есть еще и впечатления других людей, которые столь же позитивны. После разговоров с многими из них до конца убедился: у Сергея Ивановича "в наличии" весь тот "джентльменский набор", который дает ему право считать себя настоящим интеллигентом. Когда под этим словом понимают не какую-то обязательную интеллектуальную "начинку", а состояние души. Высокое, благородное, когда она чаще болит за других, а не за себя.

 Может, именно она, эта незаживающая боль, время от времени приводит его туда, где начиналось утро жизни. Но, увы, по его же собственному признанию, ходит и ничего не узнает. И сам в большинстве случаев не узнан, "в родном краю я словно иностранец". Все только в воспоминаниях и осталось. Многое, если не все, осталось там, в местечке его детства и юности. А документальная повесть "Мястэчка... Мястэчка..." — своеобразное сентиментальное путешествие в прошлое. Так может написать только по-настоящему неравнодушный, любящий человек. Ведь он сам признался, что как когда-то трудно было расстаться с далеким полесским гнездом предков, так же трудно принять в сердце новый, современный Глуск

 Три дня с С. И. Граховским!? Пожалуй, слишком громко, а, может, даже самонадеянно сказано. Это он был в Глуске три дня, а я лишь время от времени имел возможность встречаться с ним. Но какой это был замечательный "коктейль"! Немножко осени и много солнца, немножко пеших прогулок и много добрых слов, немножко поэзии и много воспоминаний... Причем, о хорошем и добром Сергей Иванович говорил с явным внутренним наслаждением; о плохом и плохих как бы извиняясь, что оно и они еще есть. И никакого настроения "эпилога". По-библейскому принципу: уныние — второй грех. Для него насколько я понял, жить — это участвовать, сопереживать, помогать...

 Уже после его отъезда невольно захотелось перечитать его стихи. Благо, сборников у него много, хотя из-за тюрьмы и лагерей в литературу вернулся зрелым человеком и свой первый поэтический сборник "День рождения" издал почти всеми забытый сорокапятилетний поэт. Но все равно успел сделать очень и очень многое, написав более пятидесяти книг поэзии, прозы; публицистики... И не только на родном языке.

 Так вот запомнились мне такие строчки: "Ты скажаш, што песня яшчэ не прапета. Што сёння вясна, а не бабіна лета". Так хочется верить, что на душевном календаре Сергея Ивановича эта самая весна. Потому что душа-то у него не совсем обычная, а поэтическая! И читая его стихи, всегда веришь правде строчки и слова, правде чистой души, отданной людям и поэзии.

"Люди, время, жизнь..." Н. Сандомирский. Глуск. 1996